— Да, я был у отца, — ответил Розин.

— А он вам ничего не говорил о действиях новой Церкви?

— Нет. Даже если он и знает что-либо об этом, он ни о чем не упоминал.

— А о чем же он тогда разговаривал с вами?

Розин серьезно взглянул на ведущую.

— Мы говорили о личных делах, и этот разговор я не хочу предавать огласке.

Норина, слегка обидевшись, обратилась к Елене Вида и попросила ее дать свою оценку происходящему. Пока ватиканистка отвечала, Доттесио насторожил странный шум. Он донесся из сакристии. На мгновение Доттесио заколебался и взглянул на телефон, подумав, не позвонить ли в полицию. За последние шесть недель в сакристию вламывались дважды, однако в обоих случаях ущерб был незначительным. Очевидно, преступниками были подростки, а возможно, и наркоманы, которые рассчитывали, что Доттесио оставил там кошель для сбора пожертвований. После этого у Доттесио появилась мысль открывать церковь только в определенные часы, когда на месте был клир. Но вскоре он сам отказался от этой затеи: по его мнению, дом Божий должен быть открыт с утра и до вечера.

Все опять стихло. Может, ставень хлопнул на ветру? Если он из-за такого пустяка будет звонить в полицию, его, пожалуй, поднимут на смех. Доттесио поднялся и пошел в сакристию. Нет, ставни закрыты. Хотя сквозь щели в них в комнату проникало немного света, она казалась сумрачной. Контуры шкафов и большого стола, стоявшего посередине, были размыты, будто вещи и вовсе не принадлежали этому миру. Внезапно Доттесио заметил какое-то движение в другом конце комнаты, откуда вел узкий коридор в церковь.

— Эй, кто там? — осторожно спросил он, словно боялся чересчур громким голосом испугать незваного гостя.

В ответ — молчание. Доттесио осторожно двинулся вперед и с облегчением обнаружил, что в комнате, кроме него, никого нет. Наверное, он слишком близко принял к сердцу сообщение о расколе Церкви, и теперь ему всюду мерещились призраки.